Глава 3. Куба. Такси коллективо.


taxi colectivo С утра опять пляж, надоело, лист ожидания отправляется лесом вместе с терминалом, с которого мне положено уезжать, собираю шмотки, прощаюсь с Варадеро, забываю английский язык и вылезаю на трассу. Жарко, подхожу к кубинским школьникам. Объясняю им, что нужен город Карденас. Они едут туда же. Ждем час, полтора. Пытаемся общаться; получается плохо. Уезжаем на каком-то проходящем автобусе; на нем вывесок нет (это еще один «плюс» кубинского общественного транспорта – отсутствие вывесок). Я – впервые в кубинском автобусе, рюкзак мешает, школьники добродушные, помогают мне и рекламируют какую-то мучачу, сидящую неподалеку. Я сразу заметил, что сдать, отрекомендовать, прорекламировать, продать или просто впарить мучач пытаются все; да и сами мучачи тоже пытаются сдаваться; однако потребности в мучачах я пока что не испытывал. Приезжаем в город, но мне он не нужен, мне нужно дальше. Уже после исчезновения школьников в автобусе появляется какой-то тип, очень хотящий мне помочь, показывает, где выходить, на выезде из города, откуда группа кубинцев пытается уехать на Haguey Grande, сводит меня с этими кубинцами, разъясняет, что мне нужно, и мы начинаем ждать машину.

палатка В этот момент я ощущаю себя самым дезориентированным существом на Кубе: я в абсолютно не туристическом месте, у меня нет местных денег, я не знаю ни испанского, ни кубинских реалий, но я стою и жду, грызу с кубинцами орехи и пытаюсь с ними о чем-то разговаривать.

В процессе дальнейшего моего путешествия вторым по распространенности занятием, на которое я тратил наибольшее количество времени, после сна, оказалось ожидание транспорта. Оно, наверное, даже превышало время, затраченное на непосредственное перемещение в этом транспорте. Вот мы и ждем, все вместе, грызем орехи. пролетарии

Люди сидят, никуда не торопятся, солнце подплывает к горизонту, я спрашиваю:

– Точно уедем?

– Точно, точно.

– А сколько народу еще впереди меня?

– Человек десять.

М-да, если десять, это означает, что я уеду только через пару машин, а за час пока не приехало ни одной.

Тут подплывает синий винтажный концепт-кар, кубинцы активизируются, тащат меня. Я уезжаю не в третьем, не во втором, а в первом автомобиле! В него вбивается ни много, ни мало – тринадцать человек, включая водителя и двух детей.

Как я заметил позже, транспорт на острове строился, а верней модифицировался, не по принципу максимального комфорта, скорости или других показателей, а по принципу максимально возможного количества вмещающихся внутрь людей.

Машин таких на Кубе, конечно, полно, однако я еду в подобном звере впервые: три ряда кресел (одно, разумеется, новодел, присобаченный где-то сзади и вмещающий четырёх человек), сиденье водителя сплошное, поэтому умещается сразу три человека, двери тяжелые, чугунные, закрываются и открываются с большим усилием и только при участии водителя.

Впоследствии, конечно, к подобному способу передвижения мне придется прибегнуть неоднократно, однако сейчас все кажется в диковинку. Кубинцы, доселе не знакомые и наладившие контакт друг с другом только на остановке, едут, обнявшись, распевая какие-то песни. И с ними – я, я, в битком набитой старой американской машине с чугунными дверьми, в окружении загорелых добродушных людей, каждый из которых мне что-то говорит, я почти ничего не понимаю. Но мне не нужно их понимать, наше взаимопонимание – на более глубоком, невербальном уровне, нам и не нужно говорить; они свободны – и я свободен, они счастливы – и я счастлив. Я счастлив благодаря скорости, ветру, дующему в глотку, благодаря тому, что я не в холодной Москве, а на теплой Кубе, мчусь, с новыми друзьями, к новым городам и за новыми приключениями.

В маленьких городках, которые проезжаем, машина сбрасывает скорость, и мой сосед начинает издавать призывные звуки «псс», «псс», обращая на себя внимание мучач, бесцельно слоняющихся по узким булыжным улочкам. Он также хвалится мне своими татуировками и объясняет, что сидит в тюрьме. Мне, слабо разбирающемуся во временах глаголов испанского языка, кажется, что он уже откинулся и сейчас едет домой. Но каково же было мое удивление, когда мы остановились у тюрьмы, этот перец вышел из машины, забрал свою сумку и, улыбаясь и здороваясь с полицейскими, проследовал вглубь территории острога.

Оказывается (ситуацию проясняют оставшиеся в машине попутчики), каждому заключенному положено раз в три месяца отдыхать несколько дней от суровых реалий мест заключения, поэтому наш татуированный товарищ возвращался из дому, отдохнув и откушав тещиных блинов. Неплохо, страна свободы, как никак. Ну а действительно – куда ты убежишь за время своих каникул? Ведь это же остров.

Сейчас и впоследствии кубинцы зачем-то оставляли в моем блокноте свои адреса, звали в гости, список постоянно пополнялся, вот и сейчас они старались меня осчастливить новой записью: почти половина попутчиков внесли свои данные в мою записную книжку. Эта информация была бесполезна, ведь я разумно осознавал, что этих людей вижу, скорей всего, в последний раз, поэтому ни одна запись не сохранилась. Да и вообще большинство моих попутчиков и помощников и прочих хороших людей жили в таких местах, в которые я совсем не собирался по причине слабого представления, что там делать. Но именно в этих местах живут люди, далёкие от партии, политики, законов, и именно в этих людях живёт чувство настоящего, бескорыстного гостеприимства.

Ну вот и я, приехавший в Haguey Grande стандартным аборигенским способом, в котором на сей момент вижу только плюсы.

  • Трачу гораздо меньше денег на перемещение, нежели покупал бы билет на автовокзале.
  • Не стою в листе ожидания и покидаю Варадеро тогда, когда мне надо.
  • Становлюсь обладателем настоящих кубинских денег.
  • И – самое главное – я постепенно начинаю превращаться в кубинца…

Расставание со всеми попутчиками обычно происходило по следующему сценарию: пожимание рук, хлопание по плечу, говорение каких-нибудь слов, иногда обмен подарками, совместное фотографирование – и все расходятся довольными и радостными. Если в туристических городах совместное с иностранцами фотографирование для кубинцев, разодетых в перья и выступающих перед туристами в полуобнаженном виде, было будничным занятием, которое иногда даже приносило какой-то доход, то в тех местах, в которых доводилось оказываться мне, процесс запечатления изображения на цифровой носитель был скорее интересным и любопытным занятием для участников самого процесса. В некоторых деревнях даже встречались люди, которые видели такую диковинную вещь как фотоаппарат впервые. Порой, когда просил кого-то нажать на кнопку, приходилось долго объяснять, как работает эта штука.

Насытившись в уличной закусочной, двигаюсь пешком по указателю «Австралия» в сторону государственной автописты. В полукилометре от нее, на выезде из города, в пальмовой роще напротив автомастерской разбиваю палатку: палатка новая, долго не могу сообразить, как её собрать, в бетонную землю забиваю кокосами колышки, которые гнутся, бегают ящерицы, вроде не кусаются. Темно. Устав, ставлю палатку, как попало; засыпаю. Разумеется, через какое-то время она заваливается на меня, поскольку поставлена криво. Ночью меня навещают кубинцы, обитающие в автомастерской, расположенной неподалеку: они заметили мои шевеления в роще, расспрашивали, кто такой, откуда, и сказали, что без проблем, отдыхай: место спокойное, ящерицы неядовитые. В гости, однако, не пригласили.

Утром специально потратил какое-то время на то, чтобы окончательно отточить навык постановки временного жилища, и направился в автомастерскую чистить зубы и умываться. Уже светло, а я все же в черте города, хоть и на выезде: много велосипедистов и грузовиков, которые перевозят кубинцев в багажниках. Все едут на работу: неподалеку фабрика по производству сока. Было довольно интересно замечать на улицах – не только этого города, но и других тоже – всевозможные транспортные средства, переделанные местными жителями: это и Камазы, задние части которых заточены под перевозку людей и превращены, по сути, в обычный пригородный автобус; это и велосипеды, к которым прикручены тарахтящие механизмы, облегчающие процесс перемещения и позволяющие водителю не крутить педали, это шести(!)дверные пятёрки-шестёрки-копейки жигулей. Разукрашенные во всевозможные цвета радуги американские раритеты, двугорбые ржавые автобусы, металлические камбьоны, похожие на грузовики для перевозки арестантов, и прочие интересные конструкции.

Подхожу к автомастерской, демонстрирую заодно свою дорожную грамоту, пока чищу зубы, один тип зачитывает её остальным, все кивают с пониманием, поят меня кофе и что-то расспрашивают.

– Такая штука, – говорю им, – ребята, набрал кучу вещей, половина оказалась ненужной. Хочу попросить вас об одолжении поохранять пару недель мои шмотки, пока я буду кататься по вашей родине.

Действительно, шмоток было много, палатку приходилось таскать в руках, что, разумеется, было весьма проблематичным занятием, поэтому высвободив часть места внутри рюкзака и запихнув туда палатку, передвигаться, особенно в битком набитом общественном транспорте, стало значительно проще. Спальник я тоже решил оставить, благо ночи на Кубе, даже в январе, достаточно теплые. Холодно было лишь пару раз, когда и пришлось пожалеть об оставленном спальнике.

– Без проблем, амиго, оставляй, – отвечает главный механик, – я тут круглые сутки нахожусь, и живу, и работаю, так что не вопрос.

(Конечно, когда я вернулся забирать шмотки, на обратном пути, ничего с ними не случилось, как лежали – так и лежат: в целости и сохранности).

После традиционно продолжительного процесса прощания с пролетариатом уровень личного удовлетворения повысился: идти проще, ночь в палатке произошла без эксцессов, работоспособность дорожной грамоты на высоте. Подбираюсь к государственной автописте. Изначально я подозревал, что автописта – довольно гиблое местечко, хоть и трасса федерального значения, уровня Москва–Санкт-Петербург, поэтому, когда понял, что трафик составляет одну-две машины в минуту, а люди бесконечно долго стоят в ожидании транспорта, то особенно не удивился. Пересекал я эту трассу перпендикулярно, ибо пешком хотелось дойти до поселка с названием Австралия, расположенного на противоположной стороне этой самой автодороги. За поселком – в двадцати километрах – крокодиловая ферма, до которой тоже пришлось добираться порядочно времени. На выходе из поселка долго пытался выяснить у какого-то кампаньеро, как проехать до этой самой фермы, он вроде тоже стоял на дороге и чего-то ждал. Одной из моих оплошностей было отсутствие подробных карт местности: в запасенном заранее путеводителе нанесены были только туристические места и крупные города, а деревни и посёлки, в которые зачастую направлялись кубинцы, отмечены не были. Поэтому даже когда была необходимость выпытать у кого-то, куда едет он, понять географически, где находится пункт назначения моего попутчика, не удавалось, посему поначалу приходилось двигаться почти наугад. Вот и в этот раз: мужик объясняет, куда едет, а понять, где это находится – за или после того места, куда нужно мне, – возможным не представляется. Но был и один плюс: любая машина, едущая прямо, едет только прямо, потому что дорога в большинстве случаев одна, и никуда она сворачивать не собирается.

В конечном итоге я исследовал алгоритм поведения кубинских автостопщиков и кубинских грузовиков, под который было легко подстроиться. Стоит куча кубинцев, ждут любое транспортное средство. Увидев грузовик, они все поднимают руку вверх, как кучка чернокожих Гитлеров, машина останавливается, все запрыгивают в багажник и отправляются. Одному стопить таким образом мне удавалось не всегда (мое иностранное происхождение иногда просматривалось водителями), а в куче кубинцев – без проблем: без разговоров прыгаешь в багажник (залезать довольно трудно, машина не приспособлена для перевозки пассажиров, но кубинцы всегда помогали мне и моему рюкзаку), по дороге узнаешь докуда она едет; если вдруг сворачивает, то тебя предупредят, и ты спрыгиваешь, постучав по крыше кабины.

Классический европейский автостоп на этом острове почти не работал: кубинцам иностранцев подсаживать запрещено под страхом штрафов.

От перемещения же кубинским автостопом я был в неописуемом восторге: скорость, гораздо сильней ощущаемая из-за наличия ветра в крыше грузовика или раздолбанной дореволюционной железке без окон; попытки оказать помощь и радостные улыбки кубинцев; бесконечный обмен бурными приветствиями прямо на ходу между проезжающими и мирно пасущимися (либо идущими куда-то по деревне) крестьянами (потому что все друг друга знают) – весь этот жизненный спектакль в движении, разыгрывавшийся у меня на глазах, заставлял меня радоваться и чувствовать себя его непосредственным участником.

Забавными были ситуации, когда нас обгоняли иностранцы и, улыбаясь своими буржуйскими лицами в неизменных очках с тонкой оправой, пытались сфотографировать «автобус» с кубинцами, разбавленными скромным русским контингентом, состоявшим из меня. В те моменты я чувствовал неоспоримое свое превосходство перед ними, заплатившими доллары и едущими в кондиционированных автобусах, в то время как я был почти кубинец, а они – los turistos estranjeros.

Прибыл на крокодиловую ферму La Boca; сторговавшись с кассиром, купил билет за полцены и осмотрел сие необычное место: из болот рычат, разевая пасти, гигантские пресмыкающиеся; трава как мох: ноги утопают в зыбкой земле по щиколотку; и можно отведать крокодилового мяса. Повстречал русских, обычных таких русских алкотуристов, которые, приехав на ферму, первым делом побежали жрать пиво в ресторан. «Вот ты, – думаю, – сидишь целыми днями у себя в гостинице на системе «все включено», кушаешь пиво с водкой, выбрался на день, как человек, на экскурсию – и давай проявлять свою проспиртовавшуюся сущность: вместо того, чтоб на крокодилов посмотреть, делом заняться, пошел опохмеляться…».

Неодобрительно покачивающие головами сотрудники заведения тоже были не сильно рады таким гостям, но конвертируемые песо радость таки усилили. Меня же конвертируемые песо, как и перегарные лица и пивные животы соотечественников не сильно радовали, поэтому даже несмотря на то, что разговаривать на родном языке мне не доводилось уже дня три, подходить и общаться с быдлотуристами не имелось никакого желания и я пошел дальше на дорогу, ловить кубинские попутки.

К обеду заехал на пляж Playa Larga. Думал искупаться (впервые познакомился с Карибским морем) и поехать дальше, в Сьенфуэгос, однако из-за стандартных проблем с транспортом решил заночевать там, где меня застала ночь, а не там, где рассчитывал. Описывать Карибы печатными буквами смысла нет: все равно нельзя передать красоты окружающего ландшафта, однако, ночевка под открытым небом под шум Карибского моря – мероприятие незабываемое. Сначала общался с какими-то страшными итальянками, потом с местным негритянским персоналом, которому делать особо было нечего. Итальянки укатили на такси в Тринидад, звали и меня с собой, но я отказался, а негры помогли поставить мне палатку и я, отведав местных даров моря, уснул. Ни вечером, ни наутро охрана отеля меня не трогала, невзирая на то, что палатка стояла на видном месте. Где-то в Интернете я читал (уже по приезде в Москву, анализируя прожитое и сравнивая с другими путевыми отчётами), что палатки на Кубе на частных отелях ставить запрещено: гоняют. Так вот, не знаю как на Варадеро, но в остальной части острова никаких посягательств со стороны обслуживающего персонала отелей на мою частную собственность в виде переносного жилища, не было. Мало того, зачастую я был окружен вниманием и проявлением интереса, граничащего с заботой, со стороны бравых парней в форме и с рациями.

Наутро, как обычно, провисев некоторое время на трассе, попал в какую-то деревню. В деревне интересно было наблюдать за собаками: я иду, с рюкзаком, а они гавкают. Но гавкают они, не слезая с крыши. Кубинцы засовывают своих четырёхлапых охранников на крыши, чтобы они не кусались, но бдительные собаки издают лай, завидев меня, нервничают, а укусить не могут. Хотелось кушать. Меня отправили к какому-то типу, который кормит туристов (остальным нельзя было кормить туристов, видимо, нет лицензии). Откуда он взялся в этой деревне – неясно. Мужик предложил мне лангуста. Что такое лангуст, я слабо представлял даже по-русски, поэтому согласился.

– Давай, – говорю, – вари своего лангуста.

Интересно, кстати, есть то, что ты еще никогда не пробовал и – мало того – не знаешь, как это выглядит. Мужик показал мне замороженного лангуста, я махнул рукой: пойдет – и он начал готовить. А его приятель (сосед, сват или кто-то еще) предложил мне сыграть в шахматы.

– Ты, – заявляет мне, – Каспаров.

– А ты, – отвечаю, – Капабланка.

Посмеялись. Но жрать хотелось дико; не до шахмат. Повар поставил тайм-лимит в один час.

– За час, – говорит, – сделаю.

– За час я умру. Дай мне кипятка, буду делать бомж-пакет, – предугадав проблемы с пищей на Острове Свободы, я разумно купил пару пачек быстрорастворимых супов в Москве, на Ленинградском шоссе, пока ехал в Шереметьево.

Повар решил сварить мой пакет. Долго я ему объяснял, что мне нужен лишь кипяток, что варить ничего не надо. Однако он его всё же сварил. Съел пакет, съел огромную порцию лангустов, приобретших оранжевый цвет после варки, успешно слил партию в шахматы, распрощался с поварами и шахматистами, заплатив за свой гигантский обед 3 доллара, и побрел к дороге.

Транспорт опять нужно ждать. Пока ждал, от нечего делать кидался камнями в петухов, важно прогуливающихся неподалеку. Но вот что-то приехало. Через час я в Сьенфуэгосе.

<<назад<< >>вперед>>



Главная || Мероприятия || Контакты